Совсем иная Япония

Медиа
Следующая статья

Моменты в море

Предыдущая статья

Балтийский калибр

В переводе с японского название Окинава означает «веревка на взморье». А в древнем Китае эти таинственные острова называли «землей бессмертных счастливцев»: считалось, что там растет волшебная трава, которая делает человека бессмертным.

Еще утром в Токио у меня мерзли уши, но три часа полета — и вместо холодного футуристического мегалополиса с его высотками — над головой пальмы, а вместо стада менеджеров среднего звена — улыбчивые люди в цветастых рубашках. Окинавский остров Такетоми — это совсем не такая Япония, какой она кажется нам и какую знают сами японцы. Часы пик тут — это когда не могут разъехаться на утопающей в бугенвиллиях улице две воловьи повозки, а один из возниц знай себе напевает что-то заунывное, тренькая на обтянутой змеиной кожей трехструнной домре-саншине. «Большая земля», как окинавцы отзываются о лежащей к северу Японии, уж слишком не вяжется с нашим представлением о раскованной и безалаберной Азии. Окинава в этом смысле более ему соответствует: тут вам и на встречу опоздают, и коричневый тростниковый сахар кокуто на рынке топором порубят, и манго с ананасами вырастят, и рисовый первач авамори на зубастых ядовитых змеях, как во Вьетнаме, настоят. По вечерам Кокусай-дори, главная улица столицы префектуры Нахи на собственно острове Окинава, похожа на большой караоке-бар где-нибудь в Бангкоке: тут и американские солдатики в увольнении, и тайваньцы, выпивающие вместе с коммунистическими китайцами, и филиппинцы, чья столица сюда ближе, чем Токио, и, наконец, туристы из Нагасаки, приехавшие в отпуск не семьями, а с коллегами, как это принято в японском корпоративном быту. Поэтому в Стране восходящего солнца Окинава слывет самой «расслабленной» (и бедной) префектурой. Окинава — это японское название архипелага из 150 с лишним островов, треть которых обитаема, а Рюкю — название старое, китайское. Королевство Рюкю, прежде чем было аннексировано в 1879 году японским императором Мэйдзи, существовало 500 лет со своим языком, обычаями и образованной в Китае знатью. Пока Япония отгораживалась от остального мира, королевство успешно торговало с Филиппинами, Кореей, Китаем и, судя по возвышающемуся над городом Наха роскошному замку Сюри XIV века, процветало.

Жители Окинавы считают себя прежде окинавцами и лишь потом гражданами Японии

Правда, всё в этом замке, от ярко-красного фасада до богато инкрустированного трона, было воссоздано в 1980‑е годы, ведь оригинал смел печально знаменитый «стальной тайфун», как на Окинаве прозвали штурм острова американскими войсками под занавес Второй мировой войны. В битве за Окинаву с апреля по июнь 1945 года погибли свыше 200 тысяч человек: 12 тысяч американцев, 107 тысяч японцев и более 100 тысяч окинавцев. После пурпурного Сюри, похожего на пекинский «запретный город» в миниатюре, я брожу зигзагами среди черных стел с высеченными именами погибших: американцев, окинавцев, японцев. Японские школьники перештриховывают на листки бумаги имена родных. С вершины холма (он же «высота 89») на черные стелы смотрит скромный памятник генералу Усидзиме, еще успевшему сразиться с большевиками во Владивостоке в 1918 году. В июне 1945 года он командовал японскими силами и выпустил себе кишки в бункере на этой «высоте 89», когда стало понятно, что битва за Окинаву проиграна. Как в подобных случаях полагалось в императорской армии, первый адъютант не замедлил генерала обезглавить. На памятнике главнокомандующему лежат сигареты, монеты и гирлянды бумажных журавликов‑оригами. Перенеся в последнюю войну немало невзгод, японцы горой стоят за мир, но поворотные события в национальной памяти хранят и личности исторические чтут. После войны Окинава была под американским контролем до 1972 года, да и сейчас по договору между США и Японией тут стоят под ружьем 50 тысяч американских военнослужащих — рады-радешеньки, что не в Афганистан их отправили. «Потому что тут серфинг и дайвинг, а там талибы», — емко объяснил мне капрал Стивенс, расправляясь с омаром в едальне над центральном рынком Нахи.

Для нас это повод не грустить, а вспомнить, как важно быть ответственным членом семьи и общества". Стоя на клочке чужой земли, я подумал, что мир мог бы многому поучиться у окинавцев, повидавших за свою жизнь немало разных тайфунов и живущих дольше всех в мире не только одной диетой да авамори, наверное попавшей в Красную книгу местной дикой кошки яманеко (осталось всего около 100 особей). Они не только повесили знаки «Осторожно, яманеко!» вдоль единственной огибающей две трети острова асфальтированной дороги, но и, выйдя на вахту с радарами, бесстрашно бросались наперерез моей машине, когда я ехал быстрее предписанных 25 км/ч. В местечке Сирахама, где дорога вокруг Ириомотэ заканчивалась, я пересел на катер, чтобы попасть в одно из самых удаленных поселений Японии — деревню Фунауки с населением 42 человека. Капитан (он же лоцман, боцман и матрос) перед отплытием поклонился мне, единственному пассажиру, и долго рассказывал, как он рад приветствовать меня, высокочтимого, на борту. Капитан был в резиновых сапогах, но штурвал держал белыми перчатками. Через шесть минут мы швартовались в Фунауки, и у трапа «экипаж» опять кланялся и благодарил. В Фунауки нет гостиниц, но знаменитый на всю Окинаву поп-певец Согуру Икеда сдает гостям комнаты и подрабатывает тем, что возит туристов смотреть голубые кораллы на лодке с прозрачным днищем. У него в доме жил мальчик старшего школьного возраста, как выяснилось, приемный. Чтобы не закрыли школу, в маленьких деревнях принято «заимствовать» детей, нередко проблемных. Утром я вслед за ним пошел в школу. Своим ключом он открыл классную комнату, где стояла лишь одна его парта. Я поговорил с учительницей английского Саюри. «У нас всего четыре ученика: один в начальной школе, двое в средней и один старшеклассник. И десять учителей; мы все приезжие. Кроме английского, я преподаю начальную математику. Есть еще медсестра и повар, они местные». «А если бы был только один ученик?» — спросил я. «Пока есть хоть один, школа будет открыта». А вдруг дети с Курил не отказались бы стать приемными на несколько лет и согласились поучиться в фунаукской школе? Там огромные гимнастический зал и столовая, везде компьютеры и электронные классные доски… Под впечатлением от увиденного я добрел по главной тропинке Фунауки до домика у причала, где 70‑летний Сабура-одзи доставал из раковин черный жемчуг. Окинавцы первыми в мире занялись его разведением.

Окинава — это совсем не та Япония, какую знаем мы и даже большинство самих японцев

Раковины не любят, когда в них заглядывают, поэтому их держат открытыми специальными разжимами, как будто они пришли из океана на прием к гинекологу. На место вынутой жемчужины Сабура-одзи отточенным движением клал бусинку, вокруг которой года через три вырастет новая жемчужина. Саюри рассказала, что Сабура-одзи любит вспоминать время, когда не было катера и он три часа греб в Сирахару за сигаретами и три — обратно. Теперь катер есть, но больше ничего в Фунауки не изменилось. Под утро певец Сугуру вернулся с охоты на кабанов, и на завтрак рядом с супом мисо и водорослями, похожими на облепленный лягушачьими икринками укроп, мне дали ломтики сырого свиного брюшка со словами «это секрет долгой и здоровой жизни». И хоть это иная, но все же Япония: этикет надо блюсти. Посему я ел кабанятину, водоросли и говорил хозяевам «ойши дес» — мол, вкусно так, что не передать. В отличие от японцев, окинавцы не сильно любят рыбу, а вот водоросли едят больше всех в мире, им даже везут их с северного Хоккайдо. И вместо саке потребляют авамори (на Окинаве его производят на 60 заводиках), который по традиции гонят из риса, привезенного из Таиланда. И вот что интересно: пьют 30‑градусный авамори, уплетают сырую свинину — и живут долго и счастливо. Вход почти в каждое деревенское правление украшает доска почета «тех, кому за 90». Когда окинавцы наконец умирают, их хоронят тоже необычно. На острове Йонагуни кладбище было над морем, и ветер свистел между надгробиями, но все равно было тепло. До Тайваня всего 8 часов хода под парусом — в хорошую погоду его отсюда видно. Никогда в жизни я не видел такого кладбища. Трехметровые каменные саркофаги по форме напоминали врытый в землю внушительного размера черепаховый панцирь. Перед одним таким укрылось от ветра на пикнике семейство; дети гонялись за щенком, мужчина играл на самшине и пел что-то душевное, женщины подпевали. Мужчина тут же налил мне стакан авамори. В горле все сжалось от огненной жидкости… «Memento awamori», — подумалось мне. Потом уже узнал, что Йонагуни на таком отшибе, что производителям здесь разрешается гнать авамори крепостью 60º (ханазаке называется). Я спросил про саркофаг. «Он такой большой, потому что на несколько поколений родни рассчитан, — на ломаном английском объяснил Накамори-сан. — Только нам он напоминает не панцирь, а материнское чрево, откуда мы все вышли и куда возвращаемся. Мы всегда радуемся за предков, когда приходим сюда. Для нас это повод не грустить, а вспомнить, как важно быть ответственным членом семьи и общества». Стоя на клочке чужой земли, я подумал, что мир мог бы многому поучиться у окинавцев, повидавших за свою жизнь немало разных тайфунов и живущих дольше всех в мире не только одной диетой да авамори, наверное.

Дата:

12.12.2013

Следующая статья

Моменты в море

Предыдущая статья

Балтийский калибр

Новые материалы
Похожие статьи